Священник Андрей Спиридонов (iereys) wrote,
Священник Андрей Спиридонов
iereys

ГОРОД НА ВЕРХУ ГОРЫ

  "ГОРОД НА ВЕРХУ ГОРЫ"

(Церковь и наше недостоинство)

(окончание)


Священство - установление Божие и, конечно же, должно являться более чем профессией - служением, - однако в столь важном и ответственном деле профессионализм является также по меньшей мере необходимым качеством. Видимо и с этой целью Бог учредил через Моисея в древнем Израиле священство как профессиональную касту - колено Левино, где священство передавалось по наследству. Это имело свои неоспоримые преимущества - будущий левит впитывал профессиональные навыки, что называется, с молоком матери. Нечто подобное утвердилось и в России - сословное духовенство. Но при всех преимуществах у сословного принципа были и свои минусы. Это - привыкание к служению или, выражаясь современным языком, замыленность восприятия жизни в вере, а так же - отсутствие притока новых сил, свежей крови.


В синодальный период нашей истории сословность вообще разделяла русское общество: крестьянство жило своей жизнью, дворяне - своей, а духовенство - своей. Пересечения, конечно, были, но это перестало быть единым жизненным потоком жизни, одной судьбой. Так, священство обслуживало религиозные нужды других сословий, но при этом находилось под некоторым общим подозрением или неприязнью, что, кстати, хорошо выражено в знаменитой поэме Некрасова "Кому на Руси жить хорошо". Священству того времени, конечно, были свойственны грехи и пороки, но они были вполне обычным следствием общего охлаждения веры, формально-фарисейского отношения к евангельским заповедям, когда из священнических семей выходили Чернышевские, а симбирскую гимназию Володя Ульянов заканчивал с высшей оценкой по Закону Божьему. Но все же дореволюционное духовенство далеко не всегда так жировало, как это пытались изобразить некоторые художники-передвижники XIX-го века или, несколько позже, в своей пропаганде - большевики.


Основная проблема была самой простой - материальной. Государственное обеспечение (жалование) духовенства начало вводиться только со второй половины 19 века и до самой революции так и не было вполне осуществлено. Естественно, что добывание хлеба насущного для большинства многодетных "белых" левитов  было, помимо прямого служения, самой животрепещущей задачей. Последнее можно было осуществить как натуральным хозяйством, так и взиманием мзды с благочестивых прихожан. Прихожане же в те дореволюционные времена тоже не всегда горели желанием раскошеливаться. Одним из способов регулярной материальной подпитки были большие праздники:  Рождество и Пасха, когда, согласно обычая, священник с диаконом и псаломщиком (и с возком для пожертвований) шел по домам служить молебны и кропить святой водой. По воспоминаниям современников, прихожане при этом стремились батюшке налить побольше, а пожертвовать поменьше. Отсюда не удивительна, к примеру, знаменитая также картина Репина "Крестный ход в Курской губернии", где выходящее с очередного молебна духовенство уже явно не держится на ногах. Можно, конечно, все списать на страсть пьянства и жадность, как отличительные свойства русских левитов, но все же у этих возможных приметных свойств были и свои конкретные причины, которые в конечном счете не делают чести и всему русскому народу, который в определенный период своего исторического существования очевидным образом утратил желание содержать собственное священство, да и не только священство, но и вообще быть в Церкви и жить Церковью. Что и послужило одной из причин последующей русской революции.


В наше время сословный принцип формирования духовенства, фактически, не имеет силы, поскольку безбожная большевистская власть в уничтожении духовенства, как сословия, весьма преуспела. Современное духовенство формируется, скорее, по принципу "кого Бог пошлет" и кадровый голод среди духовенства является одним из свойств современной церковной жизни. Не говоря уже о том, что многие из нас по сути - неофиты. В моей собственной судьбе наследственное левитское начало, конечно, также уже не может быть выражено заметным образом, за исключением того, что один из моих прадедов был священником. Отец моей бабушки - протоиерей Владимир Гермогенов закончил в самом начале прошлого века Казанскую семинарию и до начала тридцатых годов служил в одном из чувашских сел, пока храм наконец не закрыли, а его семью с матушкой  и шестью детьми не выгнали из собственного дома. Прадед вскоре умер еще не старым, его супруга (интересно, что пережила она его почти на полвека) и дети были вынуждены скитаться по родственникам, скрывать свое происхождение, устраиваться кто как мог. Моя покойная бабушка - Тамара Владимировна (одна из самых светлых и любвеобильных людей, каких я только знаю), когда рассказывала о своем детстве, то образ ее отца, протоирея Владимира, представал как очень доброго и любящего, который за все ее детство, кажется, лишь однажды и по причине того, что они с сестрами особенно напроказили, отругал их памятным для них же образом. И вообще воспоминания бабушки о жизни в родительской семье были всегда окрашены в какие-то особенно светлые тона, как об утраченном рае. Это был налаженный быт, храм, цветущий сад, пчелы, поездки к многочисленным родственникам и общение с ними. Можно здесь вспомнить слова Ивана Бунина о том, что было потеряно с дореволюционной Россией - удивительное чувство покоя, безопасности - «приволье». Да, все это рухнуло для всех, в том числе и для русского духовенства, священнических семейств, левитских детей. Левитство действительно кончилось. Так, моя бабушка на время утратила веру - с тридцатых и где-то до конца шестидесятых годов, будучи замужем за моим дедом, вполне советским человеком, который сразу сказал своей молодой жене: «Ты детей в своем не воспитывай». И не воспитывала. Однако, как сама же рассказывала, где-то в конце шестидесятых годов ей начал регулярно сниться ее отец. Бабушка поехала в родное село, пыталась найти могилу, но прошло уже много лет и могила затерялась. Вернулась она в слезах и все не могла успокоиться. «Как же так, столько лет прошло, - думала она, - а я отца совсем забыла». И все плакала-плакала… Помогла соседка. «Что ты все плачешь, пойдем в храм, исповедуешься, закажешь панихиду». Так моя бабушка вернулась к вере.


Пару лет назад, будучи у родственников в Чувашии, мы поехали в село, где когда-то был храм, отстроенный прадедом, и где на заброшенном кладбище уже давно затерялась его могила. На месте храма, за оградой пустовало здание школы. По дороге к окраине села, к старому кладбищу, навстречу нам показалась фигура весьма своеобразная и явно не трезвая  - длинные волосы и борода выдавали  принадлежность к православию. И впрямь - сугубо православным здесь был заштатный диакон, уволенный за сугубое пристрастие к алкогольным напиткам, обладающий еще и скандальным нравом: бывший клирик стал требовать от меня документы, а потом отлучился куда-то, якобы для того, чтобы звонить в Москву, в патриархию, с целью проверки подлинности моего священнического удостоверения. Кладбище оказалось не только заброшенным, но и - порушенным: часть его территории занимал недостроенный еще с советских времен коровник… В общем все лепилось одно к одному. Не успели мы пропеть литию, как опять явился пошатывающийся диакон и заявил, что в Москве священника с таким именем и фамилией нет. Явление скандального диакона, впрочем, имело и некоторые положительный следствия. Бия тревогу относительно подлинности моего священства, сей диакон постучался в дом к местному предпринимателю, который вдруг предстал перед нами и поведал, что вынашивает планы относительно  строительства на месте закрытой школы (детей в селе почти нет), которую он уже выкупил у местной администрации, часовни или храма… Впечатления мои от всего этого были сложными: не оставляло чувство, что мы находимся на развалинах - развалинах как родовых, так и общих - церковных в том числе и государственных. И «разваленность» эта – свойство не одного только села в чувашской глубинке. Кто бывал в деревенских храмах (это здесь, в Москве, мы, можно сказать, жируем)  - знает, что сельское наше духовенство, порой, просто нищенствует, если, конечно, не найдется сердобольный спонсор да летом - богомольные дачники.


Одно, наверное, здесь можно считать своего рода оправданием: быть может, это наше левитское и общее историческое истощение, эта утрата "вида и добрОты", не смотря на которое мы все-таки пытаемся нести, хоть как-то тащить на себе это служение, есть тоже в какой-то степени уподобление страждущему Христу, Его умалению? Ведь с точки зрения христианской, далеко не всегда внешняя успешность является целью духовной жизни и вообще гарантией подлинности, нравственной качественности. Быть может, просто стояние в истине, не оставление служения - даже тогда, когда кажется, что не видно никаких результатов - видимого духовного плода, само терпение здесь с верой, упованием, снисхождением к немощам других - приблизит, не лишит общения со Спасителем и Его не изреченной милости...



+ + +



Солнце заходит. И скупо

Там, за казанской дорогой

Сумерки кутают купол

С новою позолотой.


Ныне опять уже можно

В храме спокойно отпеть,

Ладана запах и хвои,

Колоколов новых медь.


А до весны до далекой

В этой деревни дожить

Некому, батюшка, легкой

Смерти кого сторожить?


Этой зимою на вырост

Не на кого шинель справить,

Господи, сирых помилуй,

Господи, нас не остави...


И за погостом последним,

Где косогоры и лес,

Рдеет под небом вечерним

Золотом знаменья крест.




+ + +



«Се черно-желтый свет! Бегите, иереи!»

Но некуда бежать во тьме последних дней.

И тьма всего сильней над новой Иудеей,

Над позолотою Твоих святых Церквей...


Тем нечего терять, кого в удел не взяли,

Но смерть осолена тем золотом могил,

Какие - все до нас - всю землю распахали

От Соловков святых до тонущих Курил...


Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments